Прошлой осенью в связи со столетием со дня рождения Толстого о нем было написано множество статей и книг на разных языках. Вся большевистская пресса возвеличивала Толстого, ярого противника большевиков, выступившего некогда со словами «Не могу молчать» против казни Столыпиным 4–5 человек и поднявшего все человечество против смертной казни1. В грош не ставящие человеческую жизнь большевики, уничтожившие за десятилетие по меньшей мере десять миллионов человек, решили возвеличить буржуя из буржуев Толстого. Почему? Потому что неуважение к признанному всей европейской общественностью писателю было бы воспринято как варварство. Потому как Толстой умер, и некому выступать с изобличениями лжи о нем, почему бы не сделать из Толстого наполовину большевика? Так и поступили.
Нашим татарским коммунистам тоже ведь не подобает отставать от Москвы. Вот они и принялись переводить о Толстом с русского, ибо не имели собственного представления о нем. Печатали его портреты. Старались всячески демонстрировать свою культурность. Не остался в стороне и журнал «Безнең юл» («Наш путь»). Мы не станем поднимать шум из-за ошибки в статье «В связи со 100-летием со дня кончины Толстого», напечатанной в восьмом, посвященном Толстому, номере журнала (судя по этому заглавию Толстой, родился в 1728 году). Коммунисты ведь выше каких-то там исторических дат (особенно если это татарские коммунисты – им закон не писан). С Толстым в татарской печати вечно случаются недоразумения. В год его смерти Сафа Баязидов (поставленный за службу в охранке имамом, затем, после революции 1917 года, изгнанный с этой должности националистами, а сегодня – служащий в ЧК большевик) в своей газете «Нур» написал «Җуан Арыслан үлде» (досл. «Толстый Лев умер». – М.И.)2.
Мы не будем останавливаться на бормотаниях татарских большевиков о том, что, дескать, Маркс вот так-то сказал о Толстом, а Ленин – вот так-то. Эти большевистские сказки приводятся повсеместно и являются свидетельством схоластического мышления тех бедолаг, у которых нет собственных мыслей. Мы намереваемся остановиться на статье господина Х. Вали «Влияние Толстого на татарскую литературу»3 и внести в нее не сколько поправок. Скажем сразу: этот автор, не утруждая себя лишними бормотаниями, сразу приступает к теме и в ее исследовании старается быть по-европейски объективным. Удивляясь, откуда среди большевиков взялась такая белая ворона, приступаем к делу. Первоначально скажем, что автор «Салимы…» Гафил бине Габдулла не имеет никакого отношения к автору «Рәхмәтле иляһия» («Милостивый Аллах») Мусе Бигиеву. Так как оба они и по сей день живы, то не стоит далее распространяться об этом. Во-вторых, автор «Салимы…» никогда не занимался русской литературой. Возможно, он не прочитал ни одного произведения Толстого. Все его источники ограничивались арабской, персидской, турецкой литературами. Если он и обращался к русским источникам, то исключительно для своих исторических трудов. Поэтому считать его «открывателем толстовства» в татарской литературе – историческое заблуждение. Если же, подобно Х. Вали, говорить о влиянии Толстого на произведения Г. Исхаки, то и здесь многое требует разъяснений.
Русская литература, в самом деле, оказала на меня значительное влияние, но мое становление происходило все же не под ее влиянием, а под влиянием турецкой литературы. В своем сочинении-воспоминании «Тридцать лет» я подробно пишу об этом. Однако, по причине неопубликованности этого труда, я вынужден повторить неизвестную читателям информацию.
Начнем с того, что мои «Тәгаллемдә сәгадәт…» («Счатье в знании»), «Кәләпүшче кыз» («Девушка-тюбетейщица»), «Бай углы» («Байский сынок»), «Өч хатын берлә тормыш» («Жизнь с тремя женами») были написаны в ту пору, когда я еще не был знаком с русской литературой4. В то время я читал турецкую литературу, а также турецкие переводы французских авторов: Жюль Верна, Виктора Гюго, Мопассана, А. Доде, Дюма. Вовторых, хотя «Нищенка» была написана в поздний период, план и содержание этого романа сложились в моей голове в начальный период моего творчества. В то время наиболее сильное влияние на меня оказывал турецкий писатель Насип Вазихи. Под впечатлением от его сентиментального романа «Дочь чабана» в моей голове уже в 1898-е годы созрел замысел «Нищенки», о чем я неоднократно говорил своим тогдашним друзьям: ныне покойным Хусаину Ямашеву и Хусаину Абузяру, Садри Максуди, Гумеру Танреколый. Первая часть «Нищенки» была написана в ту пору, когда я еще только начинал знакомиться русской литературой. Вот почему относительно первого периода своего творчества я могу сказать, что не испытывал никакого влияния русской литературы.
Если же перейти к моему увлечению Толстым, то в качестве одного доказательств этого в статье приводятся слова Джамалетдина Валиди о том, что на Гаяза эфенди сильное влияние оказали Толстой и Достоевский. Этот тезис требует больших поправок. Во-первых, я никогда не выделял Толстого среди других русских писателей и никогда не был в восторге от него. Толстой всегда был чуждым мне. Его путаная философия, его попытки отрицания культуры, его стремление изображать из себя проповедника, его отрицание человеческой морали в «Крейцеровой сонате» никогда не могли примириться с прямотой моего мышления и доставшимся мне от предков тюркским мировосприятием.
Если я и уважаю Толстого, то исключительно как писателя. Толстовцем я не был. Если на тот момент среди нас и был человек, которого можно было бы назвать толстовцем, то это покойный Хусаин Ямашев. Толстовская неясная, покаянная философия очень соответствовала его (Х. Ямашева. – М.И.) мистическому духу. Иногда он обижался, когда я посмеивался над Толстым. Особенно его расстраивало мое восприятие «Крейцеровой сонаты» как проявление старости. Если же брать Достоевского, то я не могу без брезгливого чувства подходить к его произведениям. От чтения его книг я испытываю не только душевную болезнь – мне физически становится плохо. Погрузившись в его книгу, я чувствую себя словно в здании, где нет воздуха. Меня передергивает от его славянских кривляний и повторений: «Душа, душа, грех». Я не припомню, чтобы смог прочитать хотя бы одно его произведение, не совершив насилия над собой. Даже сейчас, когда я слышу его фамилию, испытываю душевный холод.
Из русских писателей наиболее близки моему духу, наиболее любимы мной, во-первых, Тургенев, во-вторых – Чехов, в-третьих – Гоголь. В татарской душе Тургенева5, воспитанной европейской культурой, я узнаю самого себя. Второго ценю за отсутствие какого бы то ни было лицемерия. В юморе третьего нахожу сходство с юмором Ходжи Насретдина. Таким образом, утверждение Джамалетдина Валиди о том, что «он (Гаяз Исхаки. – М.И.) ставит Толстого-философа выше Толстогописателя» ошибочно по отношению ко всему моему творчеству. Я не променяю ни одной страницы «Анны Карениной», «Войны и мира» на разного рода мелкие церковные бормотания. Больше всего я ненавижу двурушничества, лицемерия, и по этой причине я не мог с приятием относиться к этим самым лицемерным из русских писателей. Нравственность, совесть, честь, преданность и труд были идеалами моих ранних произведений. «Откуда они взяты?» – спросите вы. Да, такой вопрос вполне могут задать те, кто не знает направления развития татарского движения. Но те, кто знает, как проходило становление нашей мысли, те, кто знает, в каких условиях оно происходило, не зададут такого вопроса.
Если вдруг спросят, то вот мой ответ: эту мысль, эту философию мы получили от наших мудрых бабушек, матерей. Мы почерпнули их из читавшихся нам бабушками нравоучительных книг: «Дәртел-җалис», «Нәсыйхәтес-салихин», «Тәнбиһел- гафилин»6. Мы наряду с суфийской литературой взращивались ими во времена упадка Туркестана. И каждый из нас – и ничего не ведавший о Толстом Гафил бине Габдулла, и я – воспринимали эту мораль по-своему. Поэтому я считаю, что на протяжении всего моего творчества Толстой менее влиял на меня, чем Тургенев, Гоголь, Чехов, и я, слава Аллаху, не помню, чтобы когда-то опустился до «толстовства». Может быть, в старости, потеряв ясность мысли, я буду вынужден позаимствовать одну ходульную мысль. Может и я уподоблюсь когда-нибудь тем, которые, не имея собственного мнения, рабски преклоняются перед тем, что сказал имам Акзам, говорил Маркс, болтал Ленин. Однако пока я, слава Аллаху, сам распоряжаюсь своими мыслями и чувствами. Иду той дорогой, которую считаю нужной и не нуждаюсь в разной рухляди, которая продается на всемирной толкучке идей. Если бы Х. Вали мог видеть нити, связывающие татарскую литературу нового времени с суфийской литературой Туркестана, если бы он чувствовал, что духовная жизнь, мораль, нравственность, мировоззрение поволжских тюрко-татар сформировались без всякого русского влияния, он бы не был вынужден прицепить Гафил бине Габдуллу к хвосту Толстого. Из меня бы тоже не сделал подсобника Толстого, а смотрел бы как на плод, созревший под влиянием Тукая. Однако, к сожалению, наши исследователи, сбившись с этого прямого пути, твердят вслед за небезызвестным Иловайским7, что у татар ничего своего не было и не будет, что они – лишь сырое полено, заготовленное для того, чтобы стать русским (…). Они не принимают во внимание, что это не только противоречит научной точки зрения, но является также и проявлением реакционизма. Поэтому тем, кто не испытывает вражды к своему народу, будь они и коммунисты, необходимо научиться смотреть на нашу историю, наш народ, литературу, духовные ценности не с точки зрения старых и новых иловайских, а с научной точки зрения. Необходимо знать подлинную цену наших достижений вне зависимости от того, по нраву они иловайским или нет. Сколь бы ни было тягостным материальное рабство, рабство духовное во сто крат хуже.
Гаяз Исхаки.
Примечания:
Впервые опубликовано в 8 номере журнал «Яңа милли юл» («Новый путь нации», 1929). Печатается в переводе по: Исхакый Г. Әсәрләр: 15 томда. 10 т.: Публицистика. Казан: Татар. кит. нәшр., 2013. Б. 45–50.
1 «Не могу молчать!» – статья Л.Н. Толстого, написанная в 1908 году под впечатлением смертной казни двадцати крестьян Херсонской губернии, о которой он прочел в «Русских ведомостях» (1908, № 107 от 9 мая).
2 Г. Исхаки здесь иронизирует по поводу неудачного перевода фразы «Лев Толстой умер». Этот же пример приводит Г. Тукай в статье «Русчадан дөрес тәрҗемәләр» («Правильные переводы с русского»).
3 Вали Х. Толстойның татар əдəбиятына тəэсире // Безнең юл. 1928. № 8. С. 29–32.
4 Ранние произведения Г. Исхаки, написанные в просветительский период творчества: «Тәгаллемдә сәгадәт» («Счастье в знании», 1897 г.); «Кәләпүшче кыз» («Девушка-тюбетейщица», 1900 г.); повесть «Бай углы» («Байский сын», 1897 г.; опубликована в 1903 г.); пьеса «Өч хатын белән тормыш» («Жизнь с тремя женами», 1900 г.).
5Аллюзия на то, что Тургеневы являются потомками татарского мурзы Арслана Тургена (в крещении – Ивана Тургенева), состоявшего на службе у великого князя Василия II Темного.
6 Насыйхә-тес-салихин (Насихат ас-Салихин, Наставления праведных). Памятник татарской литературы. Предположительно XVI–XVII века. Сборник коротких хикайатов религиозно-дидактического и назидательного характера. Составитель не известен; «Танбихуль гафилин» («Пробуждение беспечных») – дидактическое сочинение самаркандского ученого-факиха Абу Ляйса Самарканди (983 г.)
7 Дмитрий Иванович Иловайский (1832–1920) – русский историк